è  DEUTSCH   è  ENGLISH   è  РУССКИЙ
search


Глава VIII: Сибирский Париж.
Иркутск – Сибирский Париж – Иркутская Лаборатория и её слитки – Религиозность китайцев – «Пути, что неисповедимы» - Город, выросший за одну ночь – Недостаток фетра – Мода и богатство.

Огромный громыхающий поезд, покрывшийся многими слоями дорожной грязи за восемь дней пути из Челябинска, сделал последнюю перед конечной станцией остановку.
В предчувствии скорого прибытия в величайший сибирский город пассажиры радостно выскакивали из вагонов и устремлялись в буфет выпить чаю или кофе со свежими булочками. Мужчины, не снимавшие одну фланелевую рубашку вот уже неделю, выходили в белых воротничках, манишках и ярких галстуках. Нелегко, должно быть, пришлось бритвенным приборам, так как исчезли десятидневные усы и бороды. Женщины, носившие во время путешествия простые платки, нарядились в великолепные жакеты от лучших портных и изящные шляпы.
Единственными, кто не переоделся и не сменил свои цветастые рубахи, залатанные, вытянувшиеся на коленях штаны и громоздкие ботинки, кто не побрился, не умылся и не причесался, были крестьяне.
На этой станции в поезд садились новые пассажиры. Это были мальчики и девочки от десяти до шестнадцати лет. Юноши были одеты в серые куртки, подпоясанные чёрными ремнями и фуражки. Сзади болтались сумки из воловьей кожи, где, очевидно, лежали учебники. Это были умные молодчики, едущие в Иркутск учиться в гимназии. Одежда девочек ничем не отличалась от платьев их сверстниц из Лидса, Эдинбурга или Манчестера. В руках они держали аккуратные сумки и вели себя весьма скромно, как и подобает юным мисс. А вот мальчишки шумно толпились у вагона, визжали и вообще вели себя совсем как их собратья англичане за пять тысяч миль отсюда, шагающие из своей деревни в городскую школу.
Было очень раннее серое утро, вторник, пятое сентября. Поезд медленно полз по деревянному мосту через мертвенно-синюю реку Иркут, широкую, мрачную и могучую, несущую свои воды к великому Енисею и заканчивающую свой бег за тысячи миль отсюда, где-то за Полярным кругом. Сквозь туман проглядывал купол собора, неясно вырисовывались городские здания. Отовсюду доносились гудки машин. Пока на мосту мы ждали сигнала, разрешающего нам дорогу, мне вспомнился Гросвенорский мост через Темзу, по которому поезда, прибывающие с юга, вносятся на станцию Виктория.
Наконец мы медленно тронулись. Впереди показался переезд, на котором столпилось множество телег и людей, ожидающих, когда пройдёт поезд. Мы проскрипели через торговый двор и, спустя одно мгновенье, очутились на иркутской станции. Носильщики осаждали поезд, как бандиты и почти дрались друг с другом за возможность нести багаж. Передвигаться было крайне сложно, люди злились, отовсюду доносились проклятья и возмущённые возгласы – явление, присущие, откровенно говоря, не только Сибири. Подобное можно встретить на любой европейской станции.
Когда мои вещи были уложены на дрожки, я тронулся дальше, обречённо подпрыгивая на каждой выбоине ужасной неровной дороги. Я упал. Мы с дрожками сыграли в бильбоке. Я каждый раз проигрывал. Нам предстояло пересечь приток Иркута, Ангару по шаткому и неровному мосту. Прогромыхав через это препятствие, мы оказались в Иркутске, на расстоянии 4000 к востоку от Москвы – даже восточнее Мандалая. Это процветающий людный и весёлый город, который, к удовольствию жителей, называют сибирским Парижем.
Я бы позволил себе не согласиться с таким определением. Иркутск больше походит на суетливый, неутомимый североамериканский город, выросший рядом с золотыми приисками. Главная улица тянется две мили, а все остальные отходят от неё под прямым углом.

*
Цвета города – белый и зелёный. Большинство фасадов облицованы искусственным мрамором, почти все здания побелены, крыши покрыты железной черепицей, выкрашенной в зелёный цвет. Повсюду чистота и свежесть.
Всю неделю моего пребывания здесь погода стояла чудесная. Дни напролёт небо поражало своей жемчужной синевой. Не было видно ни облачка. Днём устанавливалась такая жара, что идти по солнечной стороне улицы было невозможно.
Ночами ударял морозец. Даже среди самого тёплого лета на глубине шести футов под землёй вечная мерзлота.
Город находится примерно на высоте 1300 футов над уровнем моря. Воздух очень сухой, и, как мне сказали, никто из 65 тысяч жителей ни разу не болел чахоткой.
Когда-то давно караваны с китайским чаем добирались до Иркутска через унылую пустыню Гоби. Переход занимал очень много времени. Теперь от прежних караванов осталось лишь название. Прозаические пароходы и ещё более прозаические поезда в корне изменили способ доставки чая. И всё же и в наше время тысячи тонн чая доставляют в Иркутск в виде спёкшихся чёрных брикетов, так как находятся старомодные русские, которые утверждают, что морской воздух губит чайный аромат. Им непременно хочется пить чай, доставленный через Гоби на спине верблюда, а остальной путь до Иркутска прошедший на санях по снегу. Они готовы платить за это. Однако и на Дальнем востоке знают кое-какие хитрости торговли. Я помню, год или два назад в Ханькоу, что на реке Янцзы, в центре торговли китайским чаем один русский купец со смехом рассказывал мне, что он отправил партию чая морем через Гонконг, Сингапур, Цейлон, Суэцкий канал и Босфор в Одессу, откуда товар отправили в Москву как «доставленный по суше», и никто из ценителей напитка не заподозрил обмана. В Иркутске есть миллионеры, в шесть раз увеличившие своё состояние на торговле чаем.
Ещё больше тех, кто разбогател на золоте. Иркутск расположен на самой середине золотой жилы, залегающей глубоко под землёй вдоль берегов Лены, в Забайкалье, до самых границ Монголии, что в сотне миль отсюда. Недавно вышел новый закон. До этого всё золото с приисков Восточной Сибири должно было проходить через Государственную Лабораторию в Иркутске. Проходила примерно половина. Но даже несмотря на это, за последние тридцать лет через неё прошло золота на 600 миллионов рублей!
В иркутской Лаборатории хранятся целые груды золотых слитков, от которых у управляющих Английского Банка потекли бы слюнки. Ночью это сокровище охраняют два дряхлых старика. Прежде этим занимались вооружённые отряды казаков, но однажды вечером они скрылись с приличной партией. Русским властям пришлось над этим поразмыслить. И вот что они решили: «Опасно доверять охрану золота вооружённым парням, так как в любой момент они могут скрыться, прихватив с собой изрядный куш. Гораздо лучше нанять двух стариков, которые не смогут много унести». Вероятность того, что этих стариков с лёгкостью можно обезвредить ударом по голове, была выпущена из виду.
Часть золота, миновавшая Лабораторию, была потрачена кем-то на шикарную жизнь. Если шахтёр украл золотой слиток, ему необходимо найти способ сбыть его с рук. На боковых улочках полно китайцев в грязных синих блузах, якобы занимающихся торговлей чаем. И хотя в их лавчонках нет ни единого брикета чая, они неуклонно богатеют. Злые языки поговаривают, что они скупают краденое золото.
Требуется известная находчивость, чтобы вывезти золото за пределы России. Однако о ловкости китайцев уже ходят легенды.
Смерть забирает всех, даже китайцев. Покойный китаец должен быть погребён в земле предков. Поэтому любящие его друзья в Иркутске заботливо бальзамируют тело, кладут в гроб, зажигают траурные свечи и отправляют в родную страну.
Не так давно иркутская полиция, наблюдая сквозь замочную скважину за процессом бальзамирования, увидела, что с помощью трубки через ноздри покойника в его пустой череп вдувают золотую пыль. Таким образом выяснилось, почему китайцы так беспокоились о соблюдении ритуала и так страстно желали дать душе умершего брата вечный покой. Его голова служила контейнером для перевозки золота в землю обетованную, по достижении которой оно извлекалось.
Жителям Иркутска, да и вообще всем сибирякам, как я обнаружил, весьма присуще тщеславие. Они называют себя русскими новой формации. За эту неделю я, через переводчика, говорил со многими из них, от его превосходительства генерал-губернатора и владельцев шахт стоимостью в миллион фунтов стерлингов до носильщика в моей гостинице и возницы дрожек. И все до единого с удовлетворением в голосе спрашивали меня: «Разве Иркутск не один из самых лучших городов, виденных вами?»
Город может похвастаться общественными заведениями. Меня впечатлила греческая церковь – величественное сооружение с большими куполами. Имеется великолепный Оперный театр, который, как мне кажется, стоит около 32000. Есть музей, которым управляет интеллигентный русский юноша и где собрано всё, что относится к Сибири, начиная с мамонтов и заканчивая самой современной техникой для добычи золота. Я видел школу искусств, публичную библиотеку, и, кроме того, гимназию для одарённых мальчиков и высшую школу для одарённых девочек. Простых школ в городе 32, имеются также всевозможные благотворительные заведения, включая сиротский приют.
Город управляется муниципалитетом, который выбирают каждые четыре года. Он состоит из 60 членов, из числа которых выбирается и мэр. Налоги совсем не высокие, но на мой вопрос, на что идут деньги, я получил уже привычный ответ – пожатие плечами.
Некоторые дома по своей архитектуре не уступают домам на Парк-Лейн. Ресторан, в котором я обедал и ужинал, был не хуже любого парижского, к тому же – представьте себе! – там была шарманка, играющая старые мотивы мюзик-холла. Вообразите себе «Велосипед для двоих», звучащий в Восточной Сибири!
Магазины здесь довольно неплохие. Купить можно всё – даже английские патентованные лекарства. Магазины тканей вполне могут сравниться с некоторыми на Риджент-стрит. Парикмахерская вблизи моей гостиницы отвечала всем стандартам Бульвар дез Итальен. Повсюду электрическое освещение.
Но всё же Иркутск далёк от совершенства, во всём незаконченность, глядя на которую я не мог удержаться от восклицания: «Как это похоже на Дикий Запад с его городками, словно выросшими за одну ночь!»
Дороги были ужасны – та же пыль и грязь, что и везде. От проезжей части тротуар отделяют доски, многих не хватает. Рядом с шикарными новыми зданиями соседствуют ветхие лачуги. Вся санитарная система абсолютно антисанитарна. Всё стоит примерно в три раза дороже, чем в Лондоне.
Можно заработать скромное состояние, построив гостиницу. В городе их несколько, но все они дорогие и грязные. Я повстречал здесь нескольких европейцев (не русских). После обоюдного согласия с тем, что все американские и английские представления о Сибири ошибочные, разговор неизменно перетекал в обсуждение привычек русских, которых сложно назвать чистоплотными, затем мы переходили к отвратительным иркутским гостиницам, и, наконец - чего, пожалуй, не следовало бы касаться в светской беседе – к размеру, повадкам и сообразительности сибирских тараканов.
Один длинноногий золотоискатель-американец, носивший фланелевую рубашку, коричневую войлочную шляпу и пиджак, из карманов которого выглядывали сигары и зубная щётка, в перерывах между проклятиями и жеванием табака, заявлял, что он совершенно чужд жалости и едва завидев врага, пускает ему пулю прямо в сердце из своего шестизарядника. Другой джентльмен, тихий англичанин, поведал, что прошлой ночью, оставшись неудовлетворённым результатом осмотра стен в своей комнате, он вытащил кровать на середину и обсыпал всё вокруг порошком от насекомых. Враг приближался. Перед непреодолимым барьером состоялось совещание. Тараканы поползли вверх по стене, затем по потолку и, остановившись прямо над кроватью, падали вниз! Как видите, даже байки в Сибири носят международный характер.

*
Вечером, между пятью и семью часами, когда дневная жара спадает, а ночные холода ещё не наступили, весь Иркутск - светский Иркутск – все важные лица и все, кто причисляет себя к таковым, государственные чиновники, мелкие служащие, их дети и жёны, дети и жёны миллионеров, в общем, все без исключения выходят на променад по главной улице, которая называется Большойская.
Мимо со свистом проносятся велосипедисты, стремительно пролетает мужчина в лёгком американском кабриолете, туловище наклонено, руки расставлены в стороны; едет аккуратная повозка, запряжённая тремя вороными с длинными красивыми гривами, две боковые лошади будто разбегаются в разные стороны – щегольская русская манера езды. Две шикарно одетые дамы, сидящие в повозке принимают поклоны молодых офицеров. Несколько мужчин и женщин рысцой скачут верхом, бросается в глаза, что дамы сидят, расставив ноги. Не могу сказать, что это «жуткое зрелище» ошеломило меня. На них были тёмно-синие платья и что-то вроде нижней юбки. Мне показалось, что они им весьма шли.
Если бы мне предложили назвать город, который больше всего напоминает Иркутск, я выбрал бы Сан-Франциско. На первый взгляд они совсем не похожи. Однако атмосфера здесь такая же. Вокруг бурлит радостная, бесшабашная и легкомысленная жизнь.
Здесь занимаются закупкой европейских товаров, перепродажей их в далёких восточносибирских городках, разработкой шахт, закупкой кож и продажей местных товаров в Европе. Самые рисковые и удачливые купцы – выходцы из прибалтийских районов, то есть, потомки немцев. Они сама энергия. Настоящие русские, с присущей им татарской нерасторопностью, склонны оставлять всё на потом. Постоянно занятые, суетливые американцы или англичане для них – сумасшедшие. Умные, но всё-таки сумасшедшие.
Вот уже несколько десятков лет нажить состояние в Иркутске несложно, но то, как развернулась торговля после постройки Транссибирской железной дороги, изумляет даже миллионеров. Это крепкие бывалые люди, на сильных лицах которых высечен железный характер. Ко всем новомодным западным идеям, проникающим в город, они относятся с лёгким презрением. Несколько самых богатых всё ещё ходят в грубой крестьянской одежде.
Однако Иркутск становится цивилизованным, и даже миллионера не потерпят в фешенебельном ресторане в грязной красной рубахе и грубых башмаках. Недавно полиция издала указ, согласно которому владелец ресторана имеет право отказывать в обслуживании всякому, кто явится без белой рубашки и воротничка. В ресторанах повсюду таблички с просьбой не напиваться и помнить, что вы находитесь в цивилизованной стране.
Многие сибирские миллионеры побывали в Европе. (Один из них, по фамилии Хаминов, недавно скончавшийся, приехал в Иркутск полвека назад как извозчик и нажил состояние в 11 миллионов рублей на чае, кожах и золоте.) Эти люди видели Лондон, Париж и Вену. «О!, - сказал мне один из них, - Я был так счастлив вернуться домой. Сибирь – лучшее место в мире!»
Интеллектуальная элита города – политические ссыльные. Они пострадали за высказывание собственного мнения и были сосланы в Сибирь. Здесь они ведут обычную жизнь. Единственное отличие их от других жителей – они не могут вернуться домой. Большинство работает служащими, некоторые занимают весьма солидные должности. Пять лет назад молодая англичанка, приехавшая в Иркутск в качестве гувернантки в богатую семью, вышла замуж за ссыльного. Она приспособилась к условиям жизни своего мужа. Сейчас она ни за что не уедет отсюда.
Кроме политических ссыльных в городе очень много обычных преступников. Чтобы хоть немного понять, что движет такими людьми, нужно увидеть в каких условиях содержатся они в тюрьмах.
В окрестностях Иркутска расположены огромные тюрьмы. Сюда десятилетиями свозили убийц и самых жестоких преступников со всей России. После того, как заканчивался их срок, они получали свободу. Однако власти не разрешали им вернуться назад. Они должны были остаться в Сибири. Бывшие заключённые выбирали крупные города, в основном Иркутск, так как это центр добычи золота. Таким образом, немалая часть населения состоит из таких людей и их детей. Неудивительно, что в городе раз в неделю происходит убийство. Пьяная драка – и последующий удар лопатой по голове. Жизнь ценится дёшево, убивают даже из-за нескольких шиллингов. Нередки грабежи с применением насилия, в основном это бандитские нападения. И всё же в городе практически нет полиции. Каждый сам заботится о своей безопасности. Ночью на главную улицу опасно выходить без револьвера. Тихий горожанин перед сном открывает окно и стреляет в воздух, чтобы предупредить воров о том, что в доме есть огнестрельное оружие.
В одиннадцать вечера на Большойской нет ни души. Однако большие рестораны переполнены до трёх-четырёх часов утра.
Я посетил один из ресторанов. Множество мужчин и женщин, все едят, пьют и курят. На специальной сцене девушки из Варшавы распевали бесстыдные песенки, а затем пили шампанское вместе со зрителями. Это была точная копия какого-нибудь притона в Сан-Франциско.
И всё это в четырёх тысячах миль к востоку от Москвы! Вернувшись в свой номер, я в который раз вытащил карту, поставил палец на Иркутск и попытался убедить себя, что я нахожусь в Сибири. Это было нелегко. То, что я сам видел и слышал, совершенно не совпадало с общим представлением об этом крае.