è  DEUTSCH   è  ENGLISH   è  FRENCH   è  РУССКИЙ
search


Глава XVII: Край Сибири.
Сибиряки и настоящие русские – «Всего лишь китайцы» - Вид на Тихий океан – Владивостокская станция – Срочно требуется английский консул! – Каким не должен быть консул – Владивостокская бухта – Достижения России на востоке.

В Хабаровске мне пришлось встать рано: нужно было успеть на поезд до Владивостока. Холодное серое солнце медленно выползало из Тихого океана, Маньчжуро-корейские горы были окутаны рассветной дымкой. Это был последний участок огромной железной дороги, проходящей через всю азиатскую часть России. Ровно тридцать два часа потребовалось, чтобы покрыть 483 мили.
Станция, разумеется, находилась в трёх милях от города. «Дорога» представляла собой сложный лабиринт, проходивший по мелколесью, почти полностью скрытый под первым снегом. Мне пришлось крепко схватиться за маленькие дрожки. Десятки раз я чувствовал опасность быть выброшенным на дорогу, когда мы подпрыгивали на пнях и ухабах. Лошади наши были крепкими и резвыми. Одна шла в упряжи, а вторая тянула дрожки сбоку, как дополнительная лошадь, которую ставят, чтобы втащить трамвай на холм. Это испытанный способ езды в России.
На станции царила суета и неразбериха. Вход был запружен китайцами, оглашавшими воздух гортанной речью и прокладывающими себе путь своими котомками и узлами. Кроткие и мягкие корейцы тихо сидели на пятках в сторонке. Русские же, большинство из которых были в серо-синей форме с позолоченными эполетами, в фуражках и высоких сапогах из мягкой кожи, осаждали буфет.
Здесь постоянно пили чай, макая в него продолговатые булки, посыпанные мелкими зёрнышками, казалось, будто они засижены мухами. Мне даже пришло в голову, - ведь каждое зеркало, каждый подсвечник обработаны этими трудолюбивыми созданьями, - что булки специально посыпают зёрнышками, так как на вид они неотличимы от мушиных меток.
За полчаса до отхода поезда раздался звон колокола, двери распахнулись, и разношёрстная толпа устремилась к вагонам занимать места. Подобные сцены можно наблюдать в Индии, где индусы и мусульмане стараются держаться подальше от высокомерных английских офицеров. Только здесь вместо английских офицеров, с видом полного превосходства прогуливающихся по платформе, вышагивали опрятные и хорошо одетые русские военные, а раболепные, боязливые китайцы и испуганные корейцы как можно скорее старались освободить им дорогу.
Я внимательно наблюдал за происходящим. В русских не было никакой надменности, разве что уверенность, которая в той или иной степени появляется в поведении каждого, надевшего форму. Однако сразу же было заметно превосходство русских и отчётливое осознание этого превосходства китайцами и корейцами.
В русском характере много восточных черт, но западная цивилизация несколько приглушает их. Поэтому в Петербурге или Москве сразу бросается в глаза, когда татарские корни дают себя знать. Здесь же, далеко на востоке своей империи, русский – хозяин сотен народностей. Здесь он белый цивилизованный европеец, покоритель и завоеватель. Монголы, владевшие когда-то всем миром, спешат теперь освободить путь молоденькому русскому лейтенанту в мундире с восемью жёлтыми пуговицами, позолоченными эполетами и саблей на боку.
Я уже довольно говорил о свободной и лёгкой, почти демократизированной жизни сибиряков, чем они главным образом обязаны тому обстоятельству, что никогда не были крепостными. Поэтому едва ли от сибиряка можно услышать раболепные речи. О правительстве он говорит всё, что ему вздумается, что немыслимо в Петербурге. Я обратил на это внимание сразу же, как только пересёк Урал и был просто поражён свободомыслием в Западной и Центральной Сибири.
Однако за Иркутском заканчивается та часть Сибири, куда ссылали политических заключённых, и куда ехали в поисках счастья переселенцы. К востоку от Байкала тянется гористый, неизведанный и негостеприимный край, где по долинам разбросаны вымирающие бурятские племена, изредка встречаются банды беглых преступников и смельчаки, в одиночку ищущие серебро и золото. По всему Забайкалью и по всей Амурской области, где население крайне редко и состоит, большей частью, из русских переселенцев, не имеющих отношения к сибирскому духу свободы, вольнодумство не поддерживается. Политикой здесь занимаются казаки, живущие по берегам Шилки и Амура, их самое любимое орудие убеждения – штык.
Население от Хабаровска до Владивостока совершенно другой формации, нежели в других областях Сибири. Большинство приехали сюда морем через Одессу. Это настоящие русские, суровые и серьёзные. Здесь царит дисциплина, всё делается строго по правилам. Например, как-то мне захотелось полюбоваться пейзажем, и я вышел в тамбур между вагонами. «Это против правил, вам нельзя здесь стоять. Это строго запрещено», - сказал мне проводник. Позже он зашёл в моё купе. Подлокотники сидений были подняты, чтобы можно было лечь. «Разрешите, я опущу подлокотники, как и положено днём», - сказал он. «Но я хочу оставить так, - ответил я, - Возможно, я решу поспать». «Но правила!», - настаивал он. «Мне всё равно, - сказал я, - Я оставляю всё как есть». Он привёл своего начальника, который, однако, лишь пожал плечами и велел оставить странного иностранца в покое.
Военные могут ехать вторым классом, заплатив за третий, а второй класс здесь ничуть не хуже первого. Но мест на всех не хватило, многим пришлось-таки довольствоваться третьим классом. Однако там все места уже заняли китайцы со своим бесчисленным багажом. Один из вагонов им пришлось покинуть, что было для них весьма унизительно. Их гнали, словно скот. Все, кто смог, набились в последний вагон. Это был товарный вагон, без сидений и без окон, вместо обычных дверей – раздвижные. Народу туда набилось так много, что можно было ехать только стоя, но, несмотря на это, китайцы продолжали осаждать вагон. Станционным служащим приходилось отстранять их силой.
«Вы прицепите ещё один вагон для них?», - поинтересовался я.
«Конечно, нет. Это же всего лишь китайцы, подождут до завтра, ничего с ними не станется».
Ночь выдалась очень холодная, чёрная и колючая. Нам, пассажирам первого класса, было вполне уютно в вагонах с двойными стёклами и паровым отоплением. Но эти несчастные китайцы! На одной из маленьких станций до меня донёсся их возбуждённый гвалт, и я выскочил на улицу. Несколько мигающих фонарей прорезали темноту ночи.
«Что там случилось?», - спросил я служащего.
«Да эти китайцы хотят, чтобы закрыли двери в их вагоне. Им, видите ли, холодно».
«Чёрт побери! Но ведь так и есть! - сказал я, - почему нельзя закрыть двери, чтобы стало хоть немного теплее?»
«Но это против правил! Проводник должен видеть, чем они там занимаются».
На поезде был первоклассный вагон-ресторан. В нём размещался буфет со всевозможными закусками, которым заведовал старший официант в белоснежном кителе и колпаке. Строго определённых часов для еды, слава Богу, не было. Вы могли есть что угодно и в какое угодно время. Утром, когда я пил кофе, телеграфный служащий с жёлтым кантом на униформе хлестал водку, а инженер, сидящий поодаль, с шумом втягивал суп; рядом с ним, за маленьким столиком, военный офицер, форма которого сияла позолотой пуговиц и эполет, попивал чай с пирожными.
Мы проезжали по лесистой местности. Далеко на горизонте виднелись туманные абрисы гор. По временам землю перерезали реки. Иногда мы ехали по полям, поросшим сухой, грязно-жёлтой травой в ярд высотой.
Не в пример отрезку пути между Москвой и Стрейтинском, рельсы на этой части Транссибирской железной дороги, проходившей вдоль реки Уссури, были крайне плохо положены. Дни и ночи на пролёт поезд то подскакивал на кочках, то проваливался в ямы; меня швыряло из стороны в сторону. Иногда мне даже казалось, что было бы лучше, если бы поезд ехал вообще без рельсов. Длинные участки пути были закрыты на ремонт, там прокладывали новые рельсы и уплотняли насыпь. Все работы проводились солдатами - крепкими, хорошо сложёнными молодчиками. Все как один они не застёгивали ворот рубашки и носили шапки с жёлтым кантом, сдвинув их на затылок.

*
На второй день пути мы въехали в дикий край с огромными пологими холмами и мрачными лощинами, напомнивший мне Шотландию. Сходство было бы полным, если бы вместо серо-лилового вереска по сторонам полотна рос густой подлесок.
Я услышал чей-то возглас. Далеко справа, словно лезвие меча на солнце, сиял Тихий океан. Я давно уже не видел моря. А закат! Я, знаете ли, питаю слабость к закатам, а этот был просто прекрасен: гигантский кроваво-золотой котёл в облачной дымке, готовящийся поглотить всю Вселенную.
Дорога пошла по берегу моря, в окружении резко очерченных скал. Поезд возвещал о своём приближении пронзительными гудками, которые эхом разносились по холмам. На берегу я заметил несколько китайских джонок. Мы проехали по каким-то пригородным трущобам и остановились у подножия холма. И что же это было за место? Ах, ну, конечно же! Прежняя владивостокская станция – до города несколько миль по пересечённой местности на дрожках. Всё строго согласно правилам постройки станций в Сибири.
Поезд, ворча и пофыркивая, ехал вверх по холмистому краю. Опустились сумерки. Я стоял у окна и смотрел на Тихий океан, скучающий и гладкий, словно лист стали.
Вдоль полотна тяжёлой поступью маршировали солдаты, окончившие свой рабочий день. Мы миновали маленький домик тускло-коричневого цвета, перед которым стоял человек с зелёным флажком. Я абсолютно уверен, что это был брат-близнец того сигнальщика, которого я видел два месяца назад на выезде из Москвы. У него была точно такая же борода и так же глубоко была надвинута на глаза фуражка, его красная рубаха была по-крестьянски выпущена поверх штанов, а в руках он держал точно такой же обёрнутый вокруг древка зелёный флажок. Таких сигнальщиков с зелёными флажками я видел на протяжении всего моего путешествия, кроме как вдоль Шилки и Амура. Там вместо них стоят красно-белые столбы.
Чередой пробегавшие тёмные дома являли собой точную картину английского городка, с которым вы знакомитесь из окна проносящегося мимо поезда. Я разглядел большой переезд с железным шлагбаумом и ждущих, когда пройдёт поезд, людей. Там было много телег и повозок, русские в форме, корейцы в белых блузах и китайцы в синих рубашках.
Мы въехали на новую владивостокскую станцию – последнюю на огромной Транссибирской железной дороге. Это была единственная станция, кроме петербургской, которая находилась в самом городе.
Выйдя из вагона, я обратил внимание на большой щит, на котором жирными буквами было выведено: «Владивосток. До Санкт-Петербурга 9877 вёрст». Было пять часов вечера по местному времени, среда, второе октября, а по Гринвичу – девять часов утра!
В большинстве случаев город, как и человек, либо нравится сразу, либо не понравится уже никогда. Не пробыв во Владивостоке и десяти минут, я крепко привязался к этому городу.
На станции жизнь била ключом. Носильщик подхватил мои чемоданы и, вместо того, чтобы пойти вразвалочку, пустился почти бегом. Он был первым русским, которого я видел куда-то спешащим.
Движение в городе было вполне оживлённым, возницы со свистом подстёгивали своих лошадей. Большинство из них были русыми и светлоглазыми. Одеяние их составляли весьма живописные куртки синего бархата, из рукавов которых выглядывали красные рубахи, на голове они носили каракулевые шапки. Повозка прогромыхала по камням мостовой. Справа была бухточка - красивое озеро, акров пятьдесят в поперечнике, окружённое холмами. В строгом порядке на якоре стояли восемь русских военных кораблей, все выкрашенные в белый и, очевидно, полностью готовые к действиям. Фыркали и сопели маленькие баркасы.
У пристани стояли два пассажирских парохода, один из них утром прибыл из Японии. За громыханьем дрожек можно было различить пение возвращавшихся с работы китайцев, согнувшихся под тяжестью своих узлов. Часто я видел компании пьяных, бредущих в обнимку матросов.
Все телеги и повозки носятся во Владивостоке с такой скоростью, словно объявлено состязание на колесницах. А так как никаких правил дорожного движения здесь нет, вы каждую секунду рискуете удостоиться некролога в местной газете.
На другой стороне улицы высились магазины - огромные белые здания с вычурной отделкой. По размаху они ничем не уступали магазинам на Риджент-стрит, правда, их было несколько меньше. Вокруг много больших зданий – здесь гостиница, там гигантский магазин, чуть дальше разместилась какая-то крупная компания. Повсюду следы завершающего этапа возведения города: одна улица чистая и асфальтированная, другая – ухабистая и неровная.
На склоне холма я заметил здание с развевающимся над ним американским флагом. Я поискал глазами флаг Соединённого Королевства, но не нашёл его.
Хозяин моей гостиницы вёл дела вполне по-американски – вы платите за комнату и стол, даже если не собираетесь здесь обедать. Я решил встретиться с британским консулом. Такового не оказалось. Поэтому я связался с американским представителем, г-ном Теодором Гринером, который являлся торговым агентом Соединённых Штатов. У него был уютный кабинет – стены убраны американскими флагами, шкафы забиты отчётами о торговых сделках. Всё остальное пространство занимали проспекты и каталоги американских компаний, желающих наладить свою торговлю в Восточной Сибири.
«Но неужели здесь нет английского консула?», - взмолился я в последней патриотической надежде.
«Нет. Есть торговые представители Франции, Германии и Америки, Голландии и Японии, но английского нет. Один или два англичанина обращались уже по этому поводу в ваше Министерство иностранных дел, но никакого ответа не последовало. Похоже, что вы, англичане, не очень-то заинтересованы в торговле. Здесь этим в основном занимаемся мы и немцы. Но Сибирь – огромное поле для деятельности, хватит и на долю Англии. Америка с Россией ведут сейчас ценовую войну, налог на американские товары составляет сорок процентов».
«Вероятно, это сильно снизило долю американских товаров на сибирском рынке?», - спросил я .
«Да, существенно. Но война скоро закончится».
«И много ли дельцов приезжает, чтобы открыть здесь торговлю?»
«О, да. Но англичан среди них нет, в основном американцы. Мои отчёты печатаются в Америке, и с каждой почтой я получаю письма от компаний со всех концов Штатов с просьбой распространить здесь их проспекты. Я с удовольствием это делаю – для этого я и здесь. Довольно многие американцы – возможно по пути в Японию – заезжают сюда просто, чтобы посмотреть, нельзя ли тут подзаработать. Я, конечно, устраиваю им экскурсию, знакомлю с русскими, которые не прочь торговать с Западом и объясняю, как тут ведут дела. Владивосток на самом краю карты, однако, через год или два, это будет крупнейший центр торговли».
За ту неделю, что я здесь находился, я не узнал ничего, что бы утешило мои ущемлённые патриотические чувства. Единственная английская компания, очень маленькая, разрабатывает тут угольную шахту, раз в год они посылают на Камчатку паром, меняют рис и дешёвые ружья на кожи, также они надеются обеспечить город электричеством и пустить по улицам электрические машины. Однако эта компания – единственное достижение английской нации в этом краю.
На душе моей остался неприятный осадок, когда, наведя справки об иностранной торговле по всей Сибири, я узнал, что первое место занимает Германия, Америка прочно удерживает второе, а Великобритания делит третье с Францией и Австрией.
Во Владивостоке совершенно необходим наш торговый агент. Необязательно, чтобы у него было университетское образование. Главное, он должен разбираться в торговле, не брезговать следить за ценами на свечи в местных лавочках, знать, что здесь пользуется спросом и может быть задёшево изготовлено в Англии. Такой человек будет неоценим для нашей страны.
Однажды я обедал вместе с представителем Венской Торговой Палаты, который путешествовал по Сибири и проверял, как идут дела у открывшихся здесь австрийских магазинов. В одном только Владивостоке он провёл целых пять недель. Он был отлично осведомлён о промышленных возможностях своей страны. Покупая образцы русских товаров, он отправлял их в Вену вместе со всеми необходимыми данными: их средней ценой и списком русских компаний, которые согласились бы покупать австрийскую продукцию.
Я беседовал с англичанином, прибывшим из Шанхая, который, разочаровавшись в английской торговле, ругал Англию за то, что она упускает такие прекрасные возможности. Я лично знаю многих английских представителей на Востоке. Это достойные и деятельные люди. Однако у него «вся эта братия» вызывала негодование. Он объяснил мне, что, как он сам выразился, достоинство английских консулов не даёт им делать свою работу.
Недавно он пришёл в консульство и спросил: «Не могли бы вы дать мне список всех купцов этого города, занимающихся тем-то и тем-то?»
«Кто вы?», - поинтересовался консул.
«Видите ли, я занимаюсь продажей этого товара на Востоке».
«Послушайте, - сказал консул, - я не обязан давать подобные сведения и помогать каждому, кто хочет что-то там продать».
«Позвольте, но зачем же вы здесь в таком случае?»
«А вы не очень-то вежливы», - заметил консул.
«Я всего лишь прошу объяснить мне круг ваших обязанностей. Если в него не входит помощь английским компаниям в налаживании торговли, я тут же откланяюсь», - возразил собеседник.
«Вы совершенно неверно понимаете обязанности консула», - ответил представитель Великобритании.
«После этого, - сообщил он мне, - я отправился прямиком в представительство Германии и попросил так вежливо, как только мог, предоставить мне список компаний, занимающихся тем-то и тем-то. Разумеется, у немецкого консула был такой список. Он рассказал мне всё о здешних ценах и компаниях, которые могли бы заинтересоваться моими предложениями. И всё это крайне вежливо, хотя я англичанин, а не немец, в то время как тот … » Далее следовало витиеватое описание английского консула.
Моё первое впечатление от Владивостока не изменилось за всё время моего пребывания здесь. Это весьма оживлённый город. С одной стороны его обнимает цепь холмов, с другой – море. Гавань здесь создала сама природа, не большую, но глубокую, отгороженную от океана и охраняемую холмами. Тут можно спрятать целый флот и никто не заметит его с моря. Раз или два я бродил там с фотоаппаратом, но каждый раз, когда я приближался к холмам, меня просили предъявить документы и больше не подходить близко. Все холмы вдоль пролива, ведущего к бухте из открытого океана, буквально усеяны крепостями. Каждый день как минимум один из восьми военных кораблей выходит в открытое море на стрельбы. За городом я обнаружил гору, такую же высокую, как Трон Короля Артура в Эдинбурге, и наслаждался с неё чудесным видом моря и Владивостока.

*
Русские гордятся тем, как надёжно защищён Владивосток на случай нападения неприятеля. Однако это не мешает крепнуть дружбе между флотами разных стран. Я наблюдал прибытие двух итальянских военных кораблей. В их честь был устроен салют, пиршество и гулянья. Русские и итальянские моряки братались, катались на дрожках (впятером залезая на маленькую телегу, способную выдержать только двоих) обнимались и целовались.
В гавань одновременно разрешено заходить только двум иностранным военным кораблям. Этим правилом порт обязан английской эскадре. Несколько лет назад, когда в гавани стоял густой туман, около десяти английских военных кораблей вошли в гавань, никем не замеченные, и встали на якорь. Утром, когда туман рассеялся, у русских чуть не случился припадок. Они были вне себя от ярости. Появилось ограничение.
Владивосток не надоедает даже после целого дня осмотра достопримечательностей в отличие от большинства других сибирских городов. Здесь есть на что посмотреть. Больше всего мне понравились улицы: офицеры и моряки, чиновники и дельцы - все спешат куда-то, занимаются делом, а не просто убивают время, как большинство русских; китайцы, работающие от зари до зари, но всегда счастливые и довольные; маленькие бойкие японцы в европейской одежде и японки в красивых национальных одеяниях, цокающие по мостовой в своей деревянной обуви; одетые во всё белое корейцы, с чертами такими мягкими, что мужчин легко спутать с женщинами. Многоязычная толпа, и каждый делает всё возможное для процветания города.
Совершив путешествие через всю Сибирь до Владивостока, нельзя не изумиться тому, как многого добилась Россия за какие-нибудь тридцать лет. Можно критиковать невоспитанность русских, сетовать на странные методы русской дипломатии и поражаться тому, как можно жить под гнётом самодержавного правительства. Однако нельзя не оценить, сколько сделала Россия для процветания своих восточных территорий.
Как-то вечером я прогуливался по городскому парку. Обращённый лицом к Тихому океану, стоял памятник генералу Невельскому, который много сделал для своей родины. На постаменте были высечены его слова: «Да не опустится русский флаг там, где он однажды был поднят».